Кто такой Джеймс Хиллман? Американский аналитический психолог, писатель. Поэт Роберт Блай сказал о нем, что это "самый живой и оригинальный психолог Америки со времен Уильяма Джеймса". Формально Хиллман принадлежит к постюнгианской аналитической школе, ее архитипическому направлению (согласно классификации Сэмюэлсона).*

Коллеги отмечают, что Хиллман - это самый вдохновляющий и "пронзительный" мыслитель постюнгианского этпа развития аналитической психологии. На языке которые добавляют - "самый неистовый". Хиллман знает , чтомыслительная работа - один из самых древних и сзидательных видов человеческой деятельности. Сотворить мысль значит вдохнуть некую жизнь, познать статус живого, установить общность, увидеть различие... Важно, что производительная сила человеческой мысли сжигает омертвевшие остатки психического прошлого, отжившие привычки, нежизнеспособные связи... Читать Хиллмана не просто. Структура его текстов - метафорическая фиксация психологического мышления: по-другому не скажешь то, что необходимо сказать. Переводить его крайне не легко. Такое мышление вбирает в себя великое множество самых разнообразных культурных сигналов извне. его лексикон украшен древнегреческими неологизмами, в его голосе угадывается "пыльное" эхо музейных манускриптов, многоголосие средневекового средиземноморского базара... Хиллман живет в психологии и культуре одновременно и как на улице, и как в башне из слоновой кости... Узнав о предложении издать его работы на русском языке, Хиллман тут же откликнулся и первые его слова были: "Ну и задачку вы на себя взвалили" - мол, дескать, посмотрим, как вы справитесь со всеми моими коннотациями. И тут же сбалансировал подтекст архетипической похвалой. "Из того, что я слышал о русском, - это самый экспрессивный, богатый и тонкий язык. И какое должно быть удовольствие прочитать себя на русском" (из письма переводчику и редактору).

В случае Хиллмана мы имеем дело с весьма сложным видением психического мира - каким только и может быть интеллектуальное зрение современного психолога. Отбросивший тесный карсет позитивистского умонастроения усложнившийся мир нынешней психологии может быть освоен лишь на стыке искусства, науки, религии. Обыденный здравый смысл с трудом отличает такой мир от хаоса. Описать этот мир - сверхзадача и Хиллмана-психолога.

Психологическое задание Хиллмана - извечная цель всех глобальных форм человеческой души - науки, литературы, искусства, религии - укрощение хаоса.

Точка отсчета многочисленных книг и статей Хиллмана - живая человеческкая душа, погруженная в океан времени и культуры и вечно созидаемая. Она чужда этому океану, и она его неизбывная часть. Эта душа различает огромное множество деталей внешнего и внутреннео миров, в свою очередь вызывающих воспоминания, - зримые и чувственные - о чем-то еще, порождающие бесчисленные ассоциации. Современный человек Хиллман не подавлен потоком информационного хаоса, но благодаря внутреннему самостоянию, сохраняет ядро своей личности, взыскует Самость.

Чтобы справится со своей задачей, ему мало американского Востока, мало Америки и американского языка, Хиллману нужен весь язык. Он отправляется в Европу, чтобы обрести там знание европейской культуры, временное дыхание которого гораздо глубже, отыскать язык Юнга, освоить его и через двадцать лет принести с собой обратно, в лоно своей американской души. Душа есть орудие или "средство существования" языка, - нет, стоп, напротив, язык - "средство существования" души. Чтобы разобраться в этомпосерьезней читайте самого Хиллмана. Одно, впрочем, изначально ясно: созидание души есть укрощение языка.

Впервые я услышал о Хиллмане в 1990 году в Чикаго от Томаса Капасискаса, аналитика-юнгианца. На мой простодушный вопрос: "А ккто сейчас "первая скрипка" в постюнгианском оркестре?" - он немедленно заявил: "Разумеется, Хиллман". Но тут же добавил: "Неистовый старикан. Будте с ним осторожней. Он мечет свои мысли, как гончар готовые горшки, как охотник копья и дротики. Многие считают, что от идей Хиллмана лучше держаться подальше". Тогда как раз вышла книга его работ "Bleu Fire"...

Утром ч зашел в библиотеку Юнговского института, взял книгу и просидел с ней до вечера, - это захватывало, это впечатляло; для человека, приехавшего с тогдашнего Советского Союза, написанное было близко к откровению...

Страницы из биографии

Родился в гостиничном номере небольшого городка Атлантик-Сити в 1926 году. В 16 лет отправился в путешествие и автостопом исколесил всю Америку и Мексику. Затем вознамерился
объехать весь мир, но по дороге, по его словам, “почувствовал себя недостаточно зрелым” и остановился (в 1953 году) в Цюрихе,
чтобы учиться у Карла Юнга. Он описывает Юнга как “могучего
человека в огромных башмаках. Человека совершенной мощи. Находиться с ним рядом было для меня тем же самым, что приближаться к солнцу. Ко всему прочему Юнг был довольно саркастичным и одновременно открытым и ясным, наполненным множеством добрых шуток”.

В Цюрихе же, в 1955 году, Хиллман повстречал своего первого пациента и тогда же сделался практикующим психотерапевтом. В 1959 году Хиллман становится директором института Юнга в Цюрихе, оставаясь на этой должности и после смерти мэтра
(1961 г) вплоть до 1978 года В эти годы Америка была для Хиллмана местом частых профессиональных посещений — чтение лекций, проведение семинаров. В 1970 году Хиллман организовал нижное издательство “СПРИНГ” (Spring), специализирующееся
на издании литературы по аналитической психологии и объединяющее издателей и сеть книжных магазинов. В 1978 году Хиллман
(а вместе с ним и само издательство) переехал в Америку, в Даллас (издательство и сейчас находится в Далласе).

Широта психологической мысли Хиллмана, которая буквально “брызжет” из многочисленных его книг, статей и устных выступлений. В качестве примера небольшой разговорный фрагмент

Собеседник Хиллмана (в дальнейшем С.) задает вопрос
— Не оказывается ли психология частью болезни, а не частью исцеления?

Хиллман (в дальнейшем Х ) отвечает.

—У нас за плечами сотни лет психотерапии, люди становятся все более и более чувствительными, а мир делается все хуже и хуже Пора посмотреть на это более нимательно. Вы отправляетесь внутрь, пытаясь локализовать психическое, вы сследуете ваши чувства и ваши сновидения, и они принадлежат вам Или же тщательно изучаете взаимодействие психики своей и моей. Сегодня это распространилось на семью и коллективы. В любом случае речь идет о человеческих взаимоотношениях. Психологи работают над ними, изучают чувства и рефлексию участников Но без всякого внимания остается сам ухудшающийся мир

Получается, что психотерапия выпустила это из виду. Каким же образом? Оказывается, терапия занимается только “внутрен-
ней душой”. Но отделив душу от внешнего мира, не признав молчаливо, что душа обитает в этом мире, психотерапия загнала себя
в тупик На всем лежит печать нездоровья запущенные свалки, неухоженные здания, организации, школы, банковские системы.

Как известно, душа всегда обнаруживает себя через патологию. Люди не говорили о психике до тех пор, пока не явился
Фрейд и не продемонстрировал психическую патологию. Теперь мы стали способны видеть в окружающем нас мире психические
отклонения от нормы Мы можем рассуждать примерно так “Внешне все выглядит нормально, но в глубине может скрываться
нечто испорченное, что отравляет жизнь человеку” Внешний мирстал подозрительно токсичен, он попон симптомов нездоровья Не
здесь ли истоки бегства в себя, начало косвенного бегства в “аутизм”?

Однако мир продолжает жить.' И оказывать на нас свое влияние. “Нужно срочно выбросить эту мебель, она сделана из вредных древесно-стружечных плит.'

Эти телевизоры часто взрываются. Пopa сделать железную дверь.” Мир болен, он патологичен, от этого мы начинаем относиться к нему более внимательно, с настороженым почтением что ли.

С — Выходит, если отказать вещам в присутствии в них духа, духа вещей, то дух может обидеться и однажды возвратиться
в форме угрозы человеку. Люди не хотят верить, что вещи имеют душу, и говорят им “Вы бездушные вещи!”

Х. - А вещи отвечают “Ну, сейчас вы, мать вашу так, узнаете есть ли у нас душа!” Возьмем, к примеру, “мерзкую” лампу “дневного света” в кабинете одного моего клиента. Каждый день она флюоресцирует над его черепом по восемь часов, незаметно
сводя его с ума. В конце концов он начинает ходить ко мне, так и не догадываясь в чем причина А причина именно в этой флюоресцирующеи лампе, набрасывающейся на моего “подзащитного" словно следователь КГБ во время допроса (Хиллман смеется, а потом вновь становится серьезным)

Существуют упадки и в политическом смысле. Реальная проблема. Сколько человек ходят на выборы — 40—50%, — а остальные ? Почему они пассивны ? Они чувствительны, но нездоровы. Им, видите ли, нужно за город, на природу, на дачу. Отсюда кризис.

Каждый раз, когда мы пытаемся решать свои эмоциональные проблемы — авария на дороге, неприятности на работе, плохая
мебель или неудачное освещение, или что-то другое, — то есть, когда мы пытаемся лечить свои чувства — гнев, страх и т. д., политическии мир чего то лишается. Сама психотерапия так нелепо устроена, что принимает во внимание только внутреннюю душу и игнорирует внешнюю, поддерживая, таким образом, распад внешнего мира (Квартира ухожена, а лестница загажена.) Однако психотерапия слепо верит, что, делая человека лучше, она улучшает и внешний мир. “Если люди станут лучше, то станут лучше дома.” Но это далеко не так.

С. — Очень любопытно И как же обстоит дело ?

Х — Сегодня в моде разговор о “внутреннем” ребенке. Есть и такой психотерапевтический прием — возвращение к истокам.
Но когда вы смотрите назад, то, естественно, не замечаете того, что вокруг. Такое путешествие в прошлое вызывает к жизни то,
что Юнг назвал “архетипом ребенка”. Архетип ребенка по своей природе аполитичен и недеятелен — он не имеет связи с политическим миром. И когда взрослый человек говорит: “Ну что я могу изменить в этом мире? Ведь я такой маленький”, — в нем говорит этот архетип .И продолжает: “Все, что мне доступно — это заняться самим собой, работать над своим ростом и развитием,
примкнуть к другим людям, близким мне по духу и устремлениям.” Такой тип человека - бедствие для политического мира, для
нашей демократии. Демократия зависит от активно действующих граждан, но не от детей

Проводя сеансы гипноза или психотерапии по пробуждению детских воспоминании и их воспроизведению, акцентируясь на архетипе ребенка, психологи изолируют человека от политической жизни. На Западе 20—30 лет психотерапии переместили самых чувствительных и интеллигентных людей из среды активных граждан в область купьта ребенка. Это происходит незаметно, просто печатся все, всей страной. Политики в замешательстве, а голосовать некому - общество обессилело себя лечением.

Существует, по моему мнению, и еще одно вредное влияние психотерапии. Лечение уводит эмоции вглубь. Вот я приезжаю
к своему психоаналитику в возбужденном состоянии: “Эти про клятые грузовики чуть не затерли меня в порошок'. Я просто вне
себя. Словно я приехал в спичечном коробке на своем маленьком авто.” Врач говорит: “Успокоитесь, сейчас все обсудим”. Начина ется разговор. И обнаруживается, что мой папаша был грубый сукин сын, и хамское поведение грузовиков напомнило мне детские ощущения. Или я узнаю, что всегда чувствовал себя слабым и ранимым, всегда были более сильные мапьчики, и неслучайно я езжу на такой маленькой и хрупкой машине. Или мы говорим о моих способностях вождения, о том, что в действительности в детстве я мечтал стать водителем грузовика. Мы преобразуем мой страх в беспокойство — внутреннее состояние. Мы преобразуем настоящее в прошлое, в разговоры об отце и детстве. И мыпереводим мое возмущение загрязнением беспорядком или чем-то еще, чем оно вызвано, в гнев и враждебность Снова состяние. А начиналось все с эмоции, с внешнего возмущения. Эмоции же все социапьны. Эмоции всегда связаны с внешним миром. Психотерапия интровертирует эмоции, называя страх “беспокои ством” или “тревогой”. Вы попучаете свою эмоцию обратно и над ней начинается внутренняя работа. Психологически вы не затрудняетесь работой над тем, о чем свидетельствовало ваше возмущение: над проблемами качества дорог, улучшением правил дорожного движения, загрязнением воздуха выхлопными газами или экономическими проблемами, над этим вы просто не задумываетесь. внутреннее

Никто не собирается отрицать необходимости внутреннего анализа, но надо также четко сознавать и происходящее вовне во
время такого обследования

(После некоторого молчания снова Х )

Может ли в этих условиях психология, которую мы так искренне принимаем за полезную вещь, вдруг оказаться ошибочной? Не может ли статься, что психология, занятая только собой, оказывается частью болезни, а не средством исцеления, его частью? Я считаю, что психотерапия совершила философскую ошибку

С — Но вы не отрицаете реального влияния психотерапии на взаимоотношения людей. Здесь, по крайней мере, дела не так
уж плохи ?

Х — Что-то действительно меняется к лучшему, однако и сама психологическая работа может играть не меньшую роль, чем
отношения. И потом на проблемы взаимоотношений влияют другие проблемы, такие, как отсутствие удовлетворительнойполитической общности и ограниченный объем удовлетворяющей нас работы.

С — Каковы в этом контексте проблемы семьи ?

Х — Любопытно наблюдать психотерапию, вышедшую из голов мэтров Вены и Цюриха, из психиатрических больниц Европы, рассуждающую о семейных добродетелях на языке викторианскои эпохи. Из сегодняшней социологии, однако, мы знаем, что семья, как таковая, больше не существует. Люди уже не живут той семьей, которой жили раньше и не будут так жить. Существуют
разбитые семьи, полусемьи и всевозможные комбинации из членов различных семей.

С. Но люди как то взрослеют, не так ли ?

Х — Американская психология основана на принципе развития: события ваших детских лет оказываются причиной для
событий текущего периода жизни Основная мысль такова: история обусловлена причинными связями. Поэтому вам следует вернуться в детство, чтобы понять, почему вы такой, какой вы есть. Поэтому, когда человек теряет рассудок или психически нездоров, или выведен из нормального состояния нашей культурнойсредой, то психотерапевтический мир возвращает его в детство, к маме и папе.

Поступает ли так же другая культура ? Скорее, нет. Если вы потеряли рассудок, находясь в другой культурной среде, если вы
расстроены, ощущаете бессилие, теряете аппетит, то прежде всего спросите себя, например “А что я такое съел ?” или “Из-за кого я пришел в такое состояние? В чем я перешел границу дозволенного? Что я сделал неправильно? В чем я нарушил родовые устои? Когда я в последний раз обращался за наставлением к Богу?” Предметов для размышления может быть тысячи — растения, вода, бедствия, демоны, боги, отрыв от духовной жизни. Но почтиникогда это не связано с тем, что произошло с вами, скажем, сорок лет назад и как строились ваши отношения в то время с папойи мамой Но наша культура пользуется этой схемой, этим мифом.

С — Но многие верят, что это имеет место, что это правда.

Х Когда мы сообщаем другому, “что это имеет место”, мы как бы заявляем: “Вот миф, но я отказываюсь считать его мифом, это мне мешает”. Поскольку предполагается, что мифы это только то, во что мы не верим. Мифы же, в которые мы верим и которыми мы живем, называются “фактами” или “реальностью”, “научными данными”.

С — Но можно ли все свести к погружению в прошлое, к повторному переживанию травмирующего события?

X. — Травмируют не сами печальные события детства, а непосредственно процесс воспоминания.

С — Нельзя ли пояснить это?

Х — Ну, например, отец берет ремень или швабру и бьет меня до потери пульса или насилует, и это повторяется. Иногда он
делает это потому, что пьян, иногда просто оттого, что он такой вот подлец. И вот я вспоминаю, как этот мерзавец меня бьет.
В моей памяти я остался жертвой. Вспоминая об этом, я снова становлюсь жертвой. Память замкнулась на горьких переживаниях и не представляет мне ничего другого, обрекая на повторные негативные переживания.

Но, хотя я не хочу сказать, что всего этого не было, моя потребность видеть происшедшее именно таким образом запечатпелась в памяти как самостоятельный факт.

А теперь посмотрим на все это с иной позиции. Можно отнестись к факту проявленной грубости как к урокам “школы жизни”. И тогда те же самые раны, оказывается, дали мне опыт переживания понятий “наказание”, “месть”, “подчинение”, дали возможность увидеть всю глубину страстей, бушующих между отцами и детьми — вечной темой в истории человечества. Оказывается, я просто проходил эту школу познания жизни, являясь действующим лицом. При таком подходе память не замыкает меня на ощущениях страдания. Мне удается перестать быть жертвой грубияна отца. В свое прошлое я погружаюсь теперь совершенно в другом настроении — я вхожу в собственнный миф, в поучительную сказку, в выдумку, в кино. И, переживая те же печальныесобытия, я погружаюсь не просто в травмирующий мир чувств, а в сферу воображения.

С — Выходит, что все мы — умельцы и создавать истории, рассказываемые самим себе, и не замечать этого умения.

Х — Я думаю, Фрейд и имел это в виду, говоря: “Это то, как ты помнишь, а не то, что действительно произошло” Именно память и производит травму. Важным в конечном итоге оказываетсято значение, какое придает факту память. Мы не знаем, что рассказываем себе истории. Кстати, в этом состоит одна из проблемобучения психотерапии, поскольку психотерапевты недостаточно подготовлены в области литературы, драматического искусства, знания человеческой биографии. Во время подготовки практиканты изучают истории болезней и диагностику, а это не те вещи, которые развивают воображение. Поэтому они и не догадываются — или во всяком случае не принимают во внимание, — что имеют дело с вымышленными историями. Разумеется, это не означает, что жизненные факты не действительны.

С — Любопытно, но многие относятся к психике пренебрежительно и считают, что гнев, ярость, сердечные травмы проходятсами по себе. Просто “перевариваются”, если воспользоваться кулинарным лексиконом.

Х — О, да! Перевариваются, как тонкие желтые ломтики сыра.

С — А что прикажете делать со всем этим отрицательным хламом, если не переваривать? Каким образом расти, взрослеть, развиваться, если не переваривать?

Х — А что делал, например, Джонатан Свифт. Он написал блистательные сатирические вещи. Как поступал Джойс со своими
чувствами по поводу Ирландии? А Фолкнер, его чувства относительно Юга? Я хочу сказать, что этот “хлам” несет в себе потрясающую энергию. Переваривание не из легких. Но именно этим и питается искусство. Рильке говорил: “Я не хочу, чтобы исчезли демоны, потому что тогда не будет и ангелов”. Раны и шрамы тоже часть характера. Корень слова “характер” означает “очерченныи или выгравированный твердыми линиями”, как на деревянной граверной доске.

Я полагаю в качестве одной из фантазий, если хотите, иллюзий, что аналитическое “переваривание” это такое приглаживание окружающих вещей, в результате которого устраняются очень сильные эмоции. Но в анализе можно дофантазироваться и до того, что психотерапевтический кабинет станет местом подготовки революции.

С О, Господи, возможно ли это?

Х Под “революцией” я понимаю переворачивание. Не развитие или развертывание, а полный переворот самой системы,
заставившей человека начать анализ, системы, управляемой меньшинством и тайно, с ее официальными секретами, национальной безопасностью, корпоративной властью и т. д. может вообразить себя занимающейся насущными социальными проблемами и, используя понятия насилие и виктимизация, представить дело так, будто мы являемся жертвами не своего печального прошлого, а жертвами современной политической системы. Психотерапия

Вот пример для наглялности. Вы хотите, чтобы ваш отец пюбил вас. Желание быть любимым отцом чрезвычайно важно.
Но отец неспособен дать вам эту любовь. Вы же не хотите избавиться от желания быть любимым, но хотите прекратить ожидать этого от отца, понимая всю бесполезность подобного ожидания. Точно так же вы не хотите избавиться от чувства, что над вами
совершается насилие, — может быть, это тоже важно — жить с подобным чувством, с чувством, что вы беспомощны. Но, может
быть, не стоит воображать, что это насилие над нами было совершено в прошлом, мы же не задумываемся о том, что такое насилие совершается над нами сейчас, в текущей ситуации “работы”,“финансового положения”, “политики правительства” и т. д.
И кабинет психоаналитика становится революционной ячейкои, поскольку здесь мы можем затронуть и такой вопрос: “Кто теперь
совершает насилие над моим правом?” Психотерапия рискует оказаться в деликатном положении, если дело дойдет до таких
вопросов.

С. — Вы коснулись фантазии психоаналитика. Что вы имеете в виду? Нереальность, отсутствие объекта в мире событий, как думают многие?

Х — Отнюдь. Здесь другое. “Фантазия” — это природная деятельность разума. Юнг говорит: “Психическая жизнь в своей деятельности перво-наперво творит фантазию.” И продолжает: “Фантазия творит peaльность каждодневно”. Фантазия - это то,
как мы воспринимаем окружающее, что думаем о нем и как на него peaгируем.

С. — И что же, по-вашему, любое восприятие, в этом смысле, представляет фантазию?

X. — А существует ли реальность, которая не очерчена и не оформлена? Не имеет формы и очертаний? Нет. Реальность всегда приходит через пару очковых стекол, через точку зрения, язык и т. д. — через фантазию.

С. — Я хочу спросить Вас о душе. Когда Вы прикидываете расписание дел на следующий день, спрашиваете ли вы свою душу?

X. — Успешность дел и жизненных устремлений вообще зависит от того, найдет ли душа себе место в вашем расписании. Это относится буквально ко всему — к мечтам, к другим людям, отдыху и самому себе. Одной из маленьких защит от депрессии является лихорадочная занятость. Любая пауза в этом случае уже вызывает раздражение. В каком-то смысле это признак маниакального поведения.

С. — Многие люди просто не умеют отдыхать, не быть “занятыми”. Это, конечно, ненормально. Защита от депрессии? Если
признать, что источник депрессии находится в настоящем, а не в каком-то собственном прошлом, то возникает вопрос: какой
такой хронической депрессии мы стремимся избежать, назначая себе лихорадочную сверхактивность, если брать в расчет город
целиком,нацию, культуру?

X. — Депрессия, избежать которую мы стремимся изо всех сил, может быть длительной хронической реакцией на то, что мы
уже сделали с окружающим нас миром. Это и оплакивание и горевание об утраченном в природе и в городах, об уничтоженном
в нашем мире. Отчасти мы в депрессии в результате душевной реакции на страдания и горе, неосознанно переживаемые миром; “не ведаем, что творим”. Здесь и печаль об исковерканных цивилизацией местах нашего детства, об исчезновении с лица земли
островков живой нетронутой природы.

Я думаю также, что мы утратили стыд. Мы вспоминаем о своих родителях, которые стыдили нас, когда мы были маленькими, но свой стыд по отношению к окружающему нас миру за свою неправоту, за тот вред, который ему нанесли и продолжаем ежедневно наносить, мы потеряли. И возможно революционный путь должен начаться с того, тобы признать свою депрессию.

С. — Какое место во всем этом занимает любовь? Есть ли для нее место вообще?

X. — Я знаю только одно: любовь действует на меня наилучшим образом, когда она не слишком сосредоточена на одном человеке. Вы прекрасно знаете чувство по поводу хорошего дня — это когда все течет неспешно и напоминает времяпровождение с воз-
любленным или возлюбленной. Вот момент утреннего завтрака, отпробования чего-то вкусного — здесь неизбежно присутствие
прекрасного. И думать в этот момент о “работе” над личными взаимоотношениями попросту отвратительно. Такая работа не
для меня та любовь, о которой мы говорим. Эстетика и чувственность — к тому же и большая радость. Любовь не является результатом работы над чем-то. Поэтому психотерапевтический подход к любви, к выяснению отношений, может выявить нарушения коммуникаций между людьми, блокировку выражения чувств, привычки бесчувствия, но не в силах высвободить переживание любви. Ее вообще нельзя достичь тем или иным старанием. эстетична и не содержит в себе чувственного начала, которое и есть Прекрасное и чувственное — вот обиталище любви. И когда эта любовная ипостась не действует, партнер становится немного похожим на верблюда, медленно вышагивающего под тяжким бременем обязательств через пустыню отношений, таща свою ношу иношу другого. Не удивительно, что верблюды плюются. (Конец фрагмента разговора.)

Вообще же, читая Хиллмана, следует держать ухо и мысли востро. Подлинный климат его статей и книг, многочисленных
семинаров и выступлений, заставляющих поеживаться читателей и слушателей и способных вызывать протесты, смущение, сбить
с толку,— это ирония. Не явная, не вылезающая на авансцену, но мягкая и утверждающая. Ирония Хиллмана — не зубоскальство,
она не безнравственна, хотя и отдает антипатриотизмом и безбожием, в ней также чувствуются юнговские обертоны; впрочем,ирония Хиллмана — вещь глубоко серьезная. Конечно, на свой лад, и “как свидетельство интеллектуальной трезвости”.

Ирония у Хиллмана, если хотите, ко всему прочему еще и инструмент освоения внешнего мира, и одновременно стержень
душевного “строительства”.

Ирония у Хиллмана помогает ему выполнить его миссию — вернуть психологии — а стало быть душе — вечно искомую суверенность. Никакой редукции, никакой “совокупности общественных отношений”, никаких рефлексов. . Дело идет о крахе позитивистского мышления в науке вообще и в психологии, в частности, и напрямую касается нового видения психического; приемы академической психологии сплошь и рядом преображаются в предлоги, — король дряхлеет, царство ветшает и распадается. На сегодня академическая психология во многом выглядит как предлог к психологии глубинной . как расплата за эгоцентризм, за“пробирочное” отношение к жизни, за идеологическую заангажированность, за мстительную “серьезность существования” (Ницше).. Но обо всем этом как-нибудь в другой раз Приступим к чтению самого Хиллмана.